Джейме заползает языком в ухо и покусывает мочку. Покрывает поцелуями расстояние от скулы до затылка. Мужчина вздрагивает и ёжится. Но Брайт присасывается к шее, и его дыхание начинает частить. Можно и углубиться. Тима подставляет ему рот, и, впившись в губы, он потрахивает змеиным жалом горлышко. Проводит остриём по дёснам и нёбу. Подкрадывается ладонью к промежности.
Ба! Тима эпилировал пах. Всё-всё-всё. Там бархатно, шелковисто, миндально-медово. У него чуть не вырвалось: "Ты моя сладкая киска!". Нежно, но рано. Джейме снова имеет его губы, "грызет" шею и между лопатками и вводит член. Спокойно, осторожно, с любовью. Тима замирает, получив поршнем на всю длину прямой кишки, но молчит. Он вообще тихий, никогда не облапит по-медвежьи, не шлёпнет по заду, не рыкнет: "Трахни меня!". Короче, ваниль; а они вроде и не мужики, дающие в очко, а юные девственницы. Даже занимательно.
Джейме легонько поглаживающе всовывает, балуется с голой мошонкой и членом на полшестого. Первое время, когда он копал тоннель, богатство Тимы горделиво торчало несгибаемой деревянной бейсбольной битой, а теперь провисает толстой копчёной колбасой в обрамлении теннисных мячей. Но обильно течёт, а Тим сопит - паровозом, локомотивом, парогенераторной установкой, только дым из щелей не валит.
Чувствуя, что партнёр созрел, чтобы поплеваться семечками, Брайт, продолжая левой рукой крутить тёмно-лиловые помидоры, правую протискивает подмышкой и цапает сосок. Он поигрывает им, давит его, щиплет; тот встаёт, будто клитор. Верхний бросает яйца и хватает бедро, а правой рукой намертво вцепляется в грудь. Джейме колотит нутро с упорством и мощью отбойника, разбивающего асфальт, зажигает фитиль и дарит парню целую палитру хромосом, приближая Тимура к сладкой половине человечества. Тот издает нечто среднее между хрипом, стоном и вздохом и спускает себе на живот.
Они лежат рядом, изогнувшись ложечками, ягодки мужчины округлостью вписываются во впадину Джейме. Он собирает пальцами текущую с кубиков пресса сперму, через раз слизывает её сам, а в другой даёт облизать пальцы владельцу икры...
Джейме раздраконил Тима, и тот готов принимать и спереди, и сзади, и как угодно, хоть на голове. Он бесстыдно, зазывно, приманчиво раскидывает скульптурные бёдра, по которым можно рисовать анатомический атлас, открывая дымчато-сизый пах, сливово-эбонитовое сопло, судорожно пульсирующее и готовое к ебле. Джейме резко натягивает его. Всаживает по-настоящему. Долбит ритмично и жёстко. Тимурчик запрокидывает лицо, по-звериному скалит снежные острые волчьи зубы. Хищные, как и весь его облик, ноздри горбатого крупного носа трепещут, а густые, сажей раскрашенные брови страдальчески сходятся к переносице, повторяя очертания кондора, парящего над Андами на высоте 6 км.
Выстрелив, Тим не воет, не кричит, не ругается матом. Он опять издаёт внутренний тоскливый утробный, ни на что не похожий звук - страсти, унижения и экстаза. Напоследок Джейме взрывается в глубине гортани партнёра, радует протеиновым коктейлем его рот и зев и смывает всё золотым дождём. От фрикций в глотке, рвотных спазмов и мочи глаза Тимура наполняются кровью и влагой. Дефицит кислорода. Но Джейме не трахает его дальше, иначе у того отнимутся ноги. Психологический шок - индивидуальная реакция организма, непереносимость анальных сношений. Именно от этого Тима не слушаются конечности. Его и сейчас качает.
- В душ! - командует Брайт и тащит его под локоть в ванную мыться.
В ванне он ставит Тима на четвереньки, намыливает его и поливает тёплой водой. Того шатает былинкой на ветру. На карачках у него аппетитно возвышается филейная часть с шоколадной щёлкой. Тимурчик гнёт дугой поясницу, бездумно, по-рабски согласный вновь ощутить нефритовый стержень в своих запретных вратах. Но Джейме не забыл его подарочек: вкусную, обнажённую, позорно зияющую пещерку...
Римминг. Джейме втыкает в срам оральный кинжал и шурудит им в ректуме. Мешает кочергой рдеющие угли в потайном камине. Кружит по циферблату слизистой и против часовой стрелки. Дует огнём в глиняную шахту. Берёт на абордаж пылающую жаром топку. А когда Тима уже ждёт и мечтает лишь о том, чтобы сесть кормой на кол, Брайт бережно взламывает текущую, мокрую замочную скважину двумя фалангами указательного пальца и профессионально обслуживает предстательную железу - именно она толкает Тимурчика ежевечерне изнывать и томиться в ожидании Брайтовского серийного убийцы. Попенгаген и Ротердам - места его приписки и порт вечной дислокации. Его очко гудит, зудит и свербит и требует сорвать резьбу. Простата и безотчётное, невменяемое, рефлексирующее желание повиноваться Джейме. А у того изощрённые навыки доминанта и болт 11 дюймов - массивнее и толще любого дилдо!
Однажды Брайт его перетрахал, и Тимур не смог подняться. В ту ночь они "отдыхали вдвоём", если это можно назвать покоем и сном.
В кромешной тьме Джейме разбудил жёсткий стояк. Он приладил член меж твердомраморных полушарий и собрался потереться снаружи и вздрочнуть, стараясь не потревожить Тима, но тот, оказывается, давно не спал.
- Не менжуйся! Трахай! - прокомментировал Тимур с горечью.
От его настроя у Джейме пропало всякое желание продолжать. Он обнял каменные плечи и спросил:
- Я обидел тебя?
Джейме не делал парню больно, ни разу не порвал ему сфинктер, не пихал до потери пульса, не пускал под трамвай. Он сдерживал себя, понимая, что Тим не гей и заниматься любовью с мужчиной для него непросто. Он добавил:
- Я насилую тебя? Ты не испытываешь оргазм? Тебе противно? - Тимур не отзывался, словно глухонемой. - Если всё так плохо, давай прекратим! Скажи "стоп", и я не твой Хозяин!
- Я лечу в пропасть! - у Тима начался приступ самоедства.
- Секс, и больше ничего!
Тим знал, что Брайт относится к происходящему утилитарно. Им хорошо вместе. На остальное плевать.
- Верь мне! Я верну тебя туда, где взял! - Джейме заговорил бы и людоеда племени Мумба Юмба, а своего саба он не обманывал...
Тим печально улыбается. Не падать хрен куда не в его воле.
- Хуяришь ты хорошо, как и чешешь. На спор убедишь вскрыть вены! - такие искусители в зоне и убалтывают новеньких опетушиться.
- Родной, - смеётся Джейме, - мы не в тюрьме! - Брайт догадывается, о чём думают люди. - Я удовлетворяю тебя на твоих условиях! - добавляет он, предвкушая, что позже Тим отплатит ему тем же.
- Ты носил женское бельё? Одежду? - интересуется подопытный.
- Носил!
- А бабу изображал?
- Нет! - брат не гурман затейливо поебаться. - Алекс не терпит девиаций! - в этом вопросе он скучный; темпераментно и без извращений. - Не засоряй голову ненужными мыслями! Туда сложнее, чем назад! - как и в анале; главное - всунуть, а после за уши не оттащишь...
К утру они помирились. Тимурчик разметался на постели - прекрасный мифический бог из древнегреческих легенд. Он готов послушно раскинуть накачанные ляжки, достойные самого Геракла, и впустить Джейме в святая святых - свой нижний храм, осквернённый дважды за последние 8 часов. Но Брайта не сбивает с толку покорная готовность. Он хладнокровно использует рабочий доступный вместительный рот, но даже не горловым импринтингом, от которого парень пыхтит и с трудом ловит бордово-сиреневыми губами воздух, а расчётливо лёгким феллацио за щёку. Он трахает Тима наискось и сбрасывает бегущих шустрых живчиков. Те мчатся по пищеводу в пузо, недра, брюхо и где-то посередине встречают собратьев сперматозоидов, пробивших тугое узкое эластичное очко.
С этого дня Джейме следит за тем, чтобы Тим ушёл домой на своих двоих. Лучше недо, чем пере. Последняя линия обороны пала. Тимурчик созрел и не только раздвигает сильные ноги и подмахивает выпуклой мускулистой задницей, но и умоляюще шепчет: "Возьми меня! Возьми, как хочешь!". Джейме укротил и оседлал дикого, необъезженного мустанга. Теперь с настойчивостью дьявола он холостит жеребца-производителя и превращает гризли в овцу.
И Джейме, с наслаждением обращавший натуралов в геев, голубых в мазов, а юношей в трансов, поставил себе цель: создать настоящего 100% пассивного транссексуала из брутального альфа-самца. И когда Тимурчик заведёт псевдоним (к примеру, Зарема), наденет пурпурное платье с обширным декольте и боа из арктической лисы, покроет губы алой помадой, приклеит длиннющие ресницы и карминные ногти, закинет коленку на коленку, кокетливо похохатывая баском, низким даже для мужчины, и на лице у него окажется три слоя тональника и пудра, но сквозь грим будет светить синева гладко выбритой бороды на бычьей шее, квадратной челюсти и щеках, он, Джейме, употребит кофейно-фиолетовое дупло, как непорочную целку, и будет звать парня по-девичьи. Он поимеет Тимку в чулках на поясе с подвязками, в бандаже и корсете, из которого будут торчать большие мышцы груди, а у Тима есть чему выпирать. Они мощные и рельефные, словно у античных статуй, с крохотными прелестными стоячими сосочками.
Он всунет ему! Жахнет! Засандалит! Насыпет в кратер! Отшлёпает животом по попе! Покуролесит в отверстии! Прочистит дымоход! Разрядит обойму! Станет мужем! Факнет туза пик! Трахнет тесный глушитель! И чтобы тот не орал громоподобно, по-мужичьи и не обхватывал так, что захрустят рёбра, а закатил бы свои восточные жаркие очи с роскошными ресницами до белков и охал: "Ооо! Ооо! Оо! Оо! Ооох!" - протяжно-измученно, жалобно-бессильно. И у Тима ничто не вздыбится, не встанет и не брызнет. И его одноглазый матово-баклажановый питон будет вялым и мягким. Максимум поплачет чуть-чуть белёсыми слезинками - капелькой или двумя. "Ооо! Ооо! Оо! Оо! Ооох!" А он выебет его от души, и уже будет неважно, сможет тот потом идти, или же он продолжит трахать Тимошу до тех пор, пока не надоест... Сутки напролёт... И уж он вздует волынку, вволю вздрючит гузло... "Ооох! Ооох! Ооох! Оох! Оох! Ооох! Ооохх! Ооххх! Ааа..."
Оргия невоздержанности. Секс и всё.
